| Автор |
Сообщение |
vinipushik
Administrator
Зарегистрирован: 09 Ноя 2004
Сообщения: 8286
Откуда: волшебный лес
|
|
Сад забытых воспоминаний
 "Валя, ну какой ты артист?" - говорил Иосиф Романович Гафт сыну. Ну, мы-то знаем, какой. Большой. Настоящий. А еще он прекрасный поэт и блестящий мемуарист.
Детство
Ну вернись ко мне, вернись,
Детства розовый кусочек.
Мама шепчет мне: "Пись, пись",
И я писаю в горшочек...
Я родился в Москве на улице Матросская Тишина. Напротив нашего дома была психиатрическая больница, справа - тюрьма, слева - рынок, еще левее - общежитие МГУ, а напротив школа, в которой я проучился десять лет. Хорошо помню день, который мог стать роковым в судьбе нашей семьи. 21 июня 1941 года мы должны были ехать на Украину, к бабушке. Тогда было трудно с билетами, домработница Галя, простояв на вокзале целую ночь, достала их, но ее обманули. Я впервые услышал тогда слово "аферистка". Билеты поменяли на следующий день, но тут по радио выступил Молотов. Началась война... Отец ушел на фронт добровольцем. В 45-м его привезли в один из московских госпиталей. Мы с мамой долго-долго шли до его палаты, мне было страшно увидеть его. Страх оправдался: отец был ранен в лицо, ему почти оторвало нос, он лежал с перевязанной, заклеенной головой...
9 мая мы поехали на Красную площадь. Все радовались, обнимались и целовались, среди толпы торчали какие-то палки, а на них висели галоши, чтобы потерявшие могли их подобрать. При этом не было никакой давки и всего того, что творилось спустя восемь лет на похоронах Сталина. Мы с другом тогда так и не дошли до Дома Союзов и спаслись в каком-то подъезде, где пришлось заночевать.
Наш двор на Матросской Тишине был бандитский. Помню клички: Свист, Аршин, Пигарь... У меня ее не было, но я все время пытался с нашими бандитами дружить. Они держали мазу за меня, то есть защищали. Но часто я и сам выскакивал на стычки, стремясь доказать, что не из трусливых. Домой приходил в синяках, несколько раз без зубов. Когда мне последний раз выбили зуб, я подумал: "Боже, а как же я буду артистом?" Участвовать в школьной самодеятельности я начал после того, как однажды ночью мне пришла в голову мысль (настоящее открытие -- я чуть не закричал "Эврика!"): вот же профессия, где ничего не надо знать -- ни математику, ни физику, ни русский язык, а просто выходишь на сцену и говоришь: "Кушать подано". И будешь при деле, да еще и деньги будут платить. Эта мысль меня окрылила! Еще я любил самодеятельность за то, что благодаря ей прогуливал школу. За две-три недели до выступления мы начинали дежурить в Эрмитаже, чтобы получить костюмы, и нас отпускали с уроков, потому что там надо было стоять и ночью. Костюмы обычно выдавали в последнюю минуту, мы приезжали с ними в школу и едва успевали переодеться и загримироваться перед выходом на сцену. Я играл обычно женские роли, потому что в мужской школе девочек не было, а я был черноглазый и чернокудрый.
Самым моим любимым московским театром был Театр Оперетты. Когда сейчас случается поговорить с его работниками, они удивляются, откуда я так хорошо знаю историю театра, помню не только ведущих актеров, но и средний, и низший состав труппы. Решающую роль в этом сыграло... мороженое. В буфете им торговала подруга моей тети, и в начале второго действия, после антракта, перед моим носом в темноте возникал вафельный стаканчик. Это было наслаждение невиданное, особенно в сопровождении музыки Дунаевского, Милютина или Штрауса. Потом я стал водить в театр друзей, и они смотрели оперетту, ели мороженое и влюблялись в ведущих актрис. А мне нравилась девушка из студенческого общежития Дина Василенок (сейчас -- доктор физико-математических наук). Едва она появлялась в окне, выходившем на пустырь, где мы играли в футбол, я становился просто настоящим мастером. У меня изменялась фигура, и я бил мяч с такой силой, что трещали доски забора. Мало того, я начинал кричать на своих товарищей, на которых обычно просто не смел повышать голос, потому что они убили бы меня: "Мне! Сюда давайте, я ударю! Вот он я!" И забивал голы! А когда Дина исчезала в окне, сразу же исчезала и моя сила, я становился робким и неуклюжим.
В десятом классе я стал задумываться о том, что для поступления в театральный институт мне надо как-то улучшить свою "профессиональную" подготовку. В нашем доме жил Евгений Моргунов, снявшийся тогда в фильме "Молодая гвардия" в роли Стаховича. К нему домой приходили Нона Мордюкова, Инна Макарова, Вячеслав Тихонов, Сергей Гурзо... Однажды я дождался Женю в подъезде и стал просить научить меня читать стихи и прозу, так как я... Он недослушал: "Завтра в школе..." -- и даже не повернулся в мою сторону.
Юность
Всем известно, Жизнь - Театр.
Этот раб, тот - император,
Тот молчун, а тот - оратор,
Честный или провокатор...
Кто мудрец, кто идиот -
Людям роли Бог дает.
Расставляет нас с небес,
Для него мы все - игрушки...
Александр Сергеич Пушкин,
А напротив - Жорж Дантес!..
Другая попытка профподготовки связана с моим другом Володей Кругловым. Однажды он сказал: "Давай позвоним Андроникову и возьмем у него устные рассказы". Идея родилась вот из чего... Недавно Ираклий Луарсабович выступал в студенческом общежитии, нам билетов не досталось, и мы решили попасть в клуб с черного хода. Увидев этакого барина с палкой, в огромной меховой шапке, в расстегнутом пальто на меху, мы кинулись к нему: "Дяденька, проведите нас". Он не задумываясь махнул рукой: "Пойдемте", и... вот уже мы упиваемся необыкновенным зрелищем! Я в жизни не видел, чтобы кто-то в театре стоял и рассказывал от себя так просто, естественно, а все смеялись и даже ржали. И вот теперь мы позвонили ему, и он тут же ответил: "Приезжайте"... Я никогда не сидел в таком большом кресле, прямо-таки не доставая ногами пола. Узнав о цели нашего визита, Андроников погладил меня по голове: "Зачем? Кого вы будете играть, мальчики: рабочих? колхозников? Отелло вы не сыграете никогда". И стал рассказывать о Шаляпине, о Сулержицком, а в конце сказал: "Устных рассказов я дать не могу по той простой причине, что они устные, но могу посоветовать вот что. Запомните: артисты -- люди малообразованные, книг не читают. Вы выйдите, назовите какого-нибудь автора с потолка, допустим, Петров, "Как я пошел первый раз на свидание". И прямо от себя говорите любой текст, например: "Сегодня я отправился из дома рано, у меня должно состояться свидание с девушкой, я надел свой самый лучший костюм, вышел из подъезда, но вдруг заметил, что моросит дождик..." и т.д. И все это будет органично и просто". Вот такой он дал совет.
Спустя несколько лет я увидел его, окруженного роскошной толпой. Он шел после своего концерта, опять в распахнутом пальто и меховой шапке, улыбался и был счастлив. Протиснувшись через окружение, я встал перед ним: "Это я, здравствуйте! Я уже студент школы-студии МХАТ". По-моему, он меня и не узнал, но сказал: "Очень хорошо, поздравляю, заходите на чай". Он действительно так сказал, но я, конечно, не пошел. Куда мне, здесь такие люди... В другой раз я увидел его на эскалаторе метро, мы двигались в разные стороны. Я хотел окликнуть, но не мог выговорить его трудное отчество. Мы вздернули руки и, он и я долго махали друг другу, пока он поднимался наверх, а я спускался до самого низа. Но самое интересное произошло потом, когда он был уже тяжело болен. Я его увидел в Доме актера, когда уже кое-что сыграл, и в ответ на мое приветствие он сказал: "Ой, я так рад вашим успехам, я все помню, я о вас слышал"... А недавно я пришел в дом Андроникова, и его дочь усадила меня в ТО САМОЕ кресло. Я в него с трудом поместился... Катя сказала: "Господи, историю о том, как пришли два мальчика с просьбой дать устные рассказы, папа очень часто рассказывал. И внимательно следил за вами..."
Но первым своим учителем я считаю Сергея Дмитриевича Столярова. Я увидел его в Сокольниках и решился: "Простите, я поступаю в школу-студию МХАТ, прошел первый тур, и у меня к вам просьба: не могли бы вы мне помочь? Семья моя совершенно не театральная..." И он, артист, которого все так любили после кинофильма "Цирк", несколько дней учил меня читать басню Крылова.
Молодость, зрелость
Не стыдно ль жизнь, судьбу чужую
Нам представлять в своем лице!
Я мертв, а видно, что дышу я.
Убит и - кланяюсь в конце.
Но вымысел нас погружает
Туда, где прячутся мечты.
Иллюзия опережает
Все то, во что не веришь ты.
Пройдя три тура, я поступил в школу-студию МХАТ. Мне очень помогли второкурсники Игорь Кваша и Миша Козаков. Я видимо, им понравился на какой-то консультации, и они все время подбадривали меня, а приемную комиссию уговаривали поставить мне больше баллов. На нашем курсе учились Женя Урбанский, Олег Табаков, Майя Менглет. Таню Самойлову не приняли, и с нею случилась настоящая истерика (как все обманчиво - скоро она станет знаменитой на весь мир киноактрисой!). Я, как и все студенты, тоже мечтал попасть в кино. И вот Михаил Ромм взял меня на небольшую, почти бессловесную роль в фильм "Убийство на улице Данте". Дома, когда я смотрел на себя в зеркало, мне казалось, что я почти Жерар Филипп. А на съемке ничего не получалось... (Тягостное чувство скованности преследовало меня потом на протяжении многих лет, едва я выходил на съемочную площадку.) Родители очень своеобразно реагировали на мою артистическую деятельность. Отец говорил: "Валя, ну какой ты артист? Вот посмотри на Мишу Козакова, у него и костюм, и бабочка, а ты что?" А мама, увидев меня на сцене, сказала: "Валя, ну какой же ты худой!"
По окончании школы-студии меня приняли в Театр имени Моссовета. В спектакле "Корнелия" я играл "сына" Плятта и Марецкой. Опять ничего не получалось, и Завадскому кто-то сказал, чтобы он сделал мне замечание. Режиссер ответил: "Не надо его трогать, будет еще хуже". Думаю, Юрий Александрович ко мне очень хорошо относился. Оказавшись на гастролях без него, я за два дня до премьеры бросил все и улетел в Москву. Меня уволили. Завадский, правда, отменил приказ, но однажды на сборе труппы я услышал за спиной: "Вот он, субчик. Поливал, поливал, а теперь обратно пришел..." И я понял, что работать здесь больше не смогу. Какое-то время маялся без дела, снимался в небольших ролях в разных кинофильмах. На съемках "Русского сувенира" познакомился с Григорием Александровым, Любовью Орловой, Эрастом Гариным. Он-то и предложил мне сыграть ученого в пьесе Евгения Шварца "Тень"... Настал час премьеры. В первую же минуту я почти упал в оркестр с балкончика, который отвалился на авансцене. Потом я перепутал партнерш и стал вести диалог с Аросевой (а надо было с Зелинской). Конечно, меня не приняли в Театр Сатиры. Даже рабочим сцены, даже осветителем... Татьяна Ивановна Пельтцер утешала: "Вас не взяли не потому, что вы плохой артист, а потому, что здесь своя политика, свои интриги". Спустя десять лет я сговорился с Андрюшей Мироновым играть в "Женитьбе Фигаро" графа Альмавиву (говорят, это была одна из лучших моих ролей). Меня страшно удивляло, что Миронов часто бегает в Бахрушинский театральный музей записывать монолог Фигаро. Ничего себе юнец (он был на шесть лет младше меня), ну и заявочки... (Через двадцать лет Андрюша умер на сцене во время спектакля, недоговорив этого самого монолога. Он дошептал его механически, лежа на носилках в машине, не приходя в сознание. Загадка!..)
Несколько лет я работал в самом маленьком, ну просто крошечном театре на Спартаковской. Там можно было, стоя на краю сцены, поздороваться за руку с человеком, сидящим на балконе. Зато возглавлял театр Андрей Александрович Гончаров! Потом я играл в Театре имени Ленинского Комсомола. Особая страница моей жизни - театр Эфроса! Он был гонимым, полузапрещенным режиссером, после разгона ТОГО Ленкома его перевели на Малую Бронную - тем не менее он был и оставался первым. После его безвременного ухода новые таланты - и Толя Васильев, и Роман Виктюк, и другие - это лишь отросточки того мощного ствола, каким является Анатолий Васильевич Эфрос.
В "Современник" меня пригласил Олег Ефремов. Как он сам говорил: слух про меня прошел. В 1969-м нас пришло трое: Жора Бурков, Саша Калягин и я. Жоры уже нет, Калягин теперь самый главный в Союзе театральных деятелей, а я продолжаю работать. Видимо, Ефремов так это дело заварил, что после его ухода театр оказался гораздо сильнее, чем его создатель. И это как-то передается из поколения в поколение. Галина Борисовна Волчек с честью держит "Современник" в нашей непростой современности. Я сыграл здесь много ролей, что-то более удачно, что-то менее. Могу сказать одно: театр, к которому я привык и где меня любят, - это мой дом.
Об одном из нас
И опять навязчивая мысль
О беде, о гибели, о смерти.
Не спеши, костлявая, уймись.
Не с тобой плясать мне в круговерти...
В 1981 году я тяжело заболел. Известный нейрохирург профессор Кандель назначил мне сложнейшую операцию. В тот момент, когда он начал откачивать спинной мозг, в палату кто-то вошел, и я услышал: "Умер Даль". Тут я понял, что должен что-то предпринять, иначе тоже умру. Я встал с иглой в спине, подошел к окну и осторожно начал вдыхать морозный воздух. Мне казалось, еще минута -- и у меня разорвется сердце. С тех пор хранится в памяти страшное ощущение, связанное с уходом Даля. Ни одну смерть я так тяжело не переживал...
Я не был близким другом Олега. Но в нем существовала какая-то тайна, которая притягивала. Я тянулся к нему гораздо больше, чем он ко мне, - пытался хотя бы прикоснуться к этой тайне. Даль любил заводить партнера и через него многое проверять. Помню, я репетировал Сатина в "На дне" вместо Жени Евстигнеева. Я был тогда очень глупый. Не утверждаю, что сейчас поумнел, но по сравнению с тем, что было, и сознание стало работать, начал соображать, появились ассоциации. А в то время я был человек, что называется, "девственный", несомневающийся, очень верящий и доверяющий тому, что происходит. Мне казалось, достаточно притвориться, элементарно представить -- и все пойдет само собой. Но играть Сатина нельзя, если ты сам в жизни через что-то не прошел. И Даль это видел. Он надо мной издевался. "Ну ты можешь сказать: "Ты не будешь работать, я не буду, он не будет - что тогда будет?!" - Ну вот скажи так..." Он это говорил настолько конкретно и хлестко, что за этим много чего стояло. Это было страшно себе представить. Я произносил слова, зная, что в жизни такого быть не может. А Даль все понимал уже тогда. Он мне всегда говорил: "А... (взмах рукой) ты никогда не сыграешь... потому что ты трус, тебя никогда не хватит!" Он был прав - мне нечем было это сказать. Он был младше меня, но - великодушный человек - он звал за собой. На гастролях в Уфе между нами произошло некоторое сближение. Мы ходили вместе купаться, разговаривали, даже что-то сочиняли на пляже, хохотали... Помню один такой вечер. Олег горячился: "Артист должен делать свое темное дело и исчезать. Показывать свое лицо в работе, как Вертинский белую маску, что-то проделывать, а потом снимать эту маску, чтобы его не узнавали. В него не должны тыкать пальцем на улицах". Говорилось это в связи с поведением многих наших артистов, боровшихся за популярность.
Помню репетиции спектакля "Почта на юг" по Сент-Экзюпери. Мы должны были играть втроем - Бурков, Даль и я. Но через пять минут после начала репетиции Олег и Жора исчезали в боковой комнате и выходили из нее в совершенно непотребном виде. Десять слов Олег говорил бодро, вполне трезво, а на одиннадцатом валился и начинал хохотать. Не оттого, что был пьян, а потому что ситуация была глупой. Репетиции совсем не ладились. Я не пил, но валял дурака и хохотал вместе с ними. Это был тот самый случай, когда надо было все зачеркнуть. И мы зачеркнули - сначала Даль, потом я. Теперь жалею, что мало поработал вместе с ним. И ругательски себя ругаю, что отказался от съемок в фильме "Вариант "Омега". Меня уговаривали, а я, идиот, даже зная, что будет Олег, все же отказался. Прекрасно сыграл роль Щлоссера Игорь Васильев. Но я-то не сыграл и теперь не могу себе этого простить...
Как и многие "современниковцы", Даль был очень похож на Олега Николаевича Ефремова. Тот отразился в своих учениках, в том числе и в Олеге. В этом нет ничего обидного. Наверное, Ефремов в то время воплощал в себе некую простоватость, имевшуюся в нашей национальной природе. В этом было свое обаяние, которое потом прекрасно освоил Володя Высоцкий. У них всех как будто один и тот же корень. Из поколения в поколение. От Крючкова и Алейникова до шестидесятников. Только у тех была сильнее природа, а к этим пришло еще и сознание. К сожалению, с Далем произошел тот самый жуткий случай, когда Гамлет есть, а время его не хочет. Но Олег был нормальный человек. Он сдерживался, успокаивал себя и внезапно затихал, да так, что становился не похож на Даля. А потом - уходил. Из театра. И вот... из жизни... По тому времени, когда просто нельзя было дышать, его уход мне показался естественным. Неестественно, что мы оставались жить...
Фрагменты книги "Тени на воде"
peoples.ru |
|
|
|
|
|
| |
  |
|
|
|
|
|
|
Полное время GMT
|