vinipushik
Administrator
Зарегистрирован: 09 Ноя 2004
Сообщения: 8286
Откуда: волшебный лес
|
|
Ростислав Плятт: "Я в театре - солдат"
 Ростислав Плятт родился в Ростове-на-Дону в семье юриста. Правда, прожил там всего лишь год. Вскоре его отец по совету врачей перевез семью в Кисловодск, поскольку мама Ростислава Плятта страдала болезнью легких. А когда она умерла, Ростислав с отцом переехали в Москву. Будущий артист был еще совсем юным, ему едва исполнилось 9 лет, однако он крепко запомнил Шаляпина в роли Мефистофеля.
К 16 годам он окончательно заболел театром, собирал рецензии и программки, ежедневно пытался протиснуться без билета во МХАТ. Однажды в своей квартире юный Плятт открыл дверь и не поверил глазам: на пороге стояли артисты его любимого театра.
Оказывается, они пришли к отцу просить о юридической помощи. А дело вот в чем: автор юмористических рассказов по фамилии Угрюмов написал рецензию, в которой оскорбительно отозвался об актрисе Пыжовой. Актриса, равно как и ее коллеги, обиделась. Артист Ключарев встретился с Угрюмовым и влепил ему пощечину. Угрюмов подал в суд, а защищать мхатовца пригласили отца Ростислава Плятта. Дело завершилось успехом: Угрюмов был наказан, а Ростислав получил возможность ходить во МХАТ через служебный ход. Правда, в труппу его не взяли, но посоветовали поступать в студию Юрия Завадского. А вскоре о нем заговорила Москва: спектакли с участием Плятта пользовались особенной популярностью в Театре-студии Завадского.
В составе его лицедейской природы было нечто, не укладывающееся в стандартный набор комика, - что-то кроме эксцентрики и гротеска. Какая-то своя нота, уникальная и неповторимая, которую он являл обаятельно и артистично и которая располагала к его героям безотказно - даже к тем, кого по роли полагалось "не одобрять". Она узнавалась с ходу - в его неуклюжей долговязой осанке, в его немножко лукавом голосе, в его умном приветливом взгляде. Он вообще (не только в ролях, но и в жизни) был остроумным человеком - но остроумным сдержанно, мягко, отнюдь не искрометно.
Нет, он мог, разумеется (прекрасный же был лицедей!), играть и злых людей. И играл - проходимцев, пошляков, обманщиков... Фашистского офицера в "Смелых людях", эдакого типичного фрица, с моноклем, каким его принято было изображать во фронтовых газетах. Или знаменитого администратора Бубенцова из "Весны". Но даже злостность этой ходячей карикатуры была дурковатая и трусоватая - беззлобная, в общем-то, злостность.
 Главное орудие комика - иронию - Плятт обыгрывал на свой лад и на свой безразмерный диапазон. Но вряд ли случайно он запомнился зрителям не столько ролями мелких фатов, горе-администраторов и самодовольных королей, сколько пастором Шлагом, смешно идущим на лыжах. И вряд ли случайно с возрастом его облик обрел спокойное благородство, которое совсем не характерно для комиков. Он единственный в нашем театре и кино создал нишу странноватого человека, скромного, тихого, вечно одинокого протестанта, не то чтобы активно возражающего против несправедливости, а просто не умеющего жить по законам недоброго и трижды безумного мира.
За кулисами Плятт часто шутил, обожал остроумные розыгрыши. А незадолго до смерти написал в своих мемуарах: «Никто не может лишить меня права существовать в оптимистическом ключе. Но если вы ощутите некоторую горечь, поймите ее правильно: я страстно не люблю штампы».
– В 1975 году я ставил спектакль по пьесе Азерникова «Возможны варианты», – говорит художественный руководитель Театра Моссовета Павел Хомский, – где Ростислав Плятт играл роль Постоянно Действующего Персонажа (ПДП). Начинался спектакль с небольшой кинозарисовки: на экране демонстрируются районы Москвы, Плятт едет в метро, ему оборвали пуговицы, он идет через сад «Аквариум», подходит к театру… На этом эпизоде кино останавливалось, и на сцене появлялся Плятт. И вот когда мы репетировали, мне ужасно нравилось, как он играет. Большого опыта общения у меня с ним еще не было. Но я удивлялся, что на каждую репетицию Ростислав Янович приходит подготовленным, играет своего героя с особой иронией. И вдруг я замечаю, что настроение у Плятта портится. Несколько дней спустя ко мне подошла актриса Сошальская и говорит: «Паша, вы видите, что Слава нервничает?» Я говорю: «Вижу, но не понимаю, в чем причина: то ли ему пьеса разонравилась, то ли жена болеет». – «Нет, он нервничает, потому что вы ему не делаете замечаний». И с этими словами я ушел домой, не спал полночи – долго искал повод «придраться» к любимому артисту. На следующий день Плятт снова репетировал блестяще, но я осмелел и сказал: «Ростислав Янович, мне кажется, вот в этом месте у нас с мизансценой нехорошо, надо как-то иначе». Он сразу же оживился и говорит: «Давайте, попробуем». Я ответил, что сегодня пробовать не будем, но завтра что-нибудь решим. И вот дома я изобретал какие-то варианты, чтобы не ударить перед Пляттом в грязь лицом. Хотя особенной надобности в смене мизансцены не было, Но Сошальская оказалась права: у Плятта и правда поднялось настроение, в тот же день он стал вспоминать байки и анекдоты.
Ростислав Янович в конце 1930-х годов на спор голый купался под стенами Кремля. Вы можете себе представить, как это было опасно в ту пору?! Его, конечно же, арестовала милиция, было заведено дело. Но поскольку в это время фильм «Подкидыш» уже вышел на экраны и Плятт стал популярным артистом, то его из милиции выпустили, но исключили из профсоюза. Как ни странно, это не отбило у него желания хулиганить в дальнейшем. Он часто соревновался с Никулиным, поскольку жил с ним в одном доме на Малой Бронной. Однажды Плятт, возвращаясь со спектакля, увидел, что машина Никулина очень грязная. И он пальцем на ней написал: «Помой машину, дурак». В 2 часа ночи в квартире Плятта раздался телефонный звонок. Плятт взял трубку, в ней – голос Никулина: «Машину помыл, сам дурак».
 К театру Ростислав Плятт относился предельно строго. Ему не раз предлагали взять студенческий курс в ГИТИСе или поставить спектакль. Но он отвечал: «Это не для меня, я в театре – солдат».
– Я помню, как однажды мы должны были встретиться с Пляттом, но он приболел, – вспоминает Павел Хомский, – поэтому пригласил меня к себе домой. А так получилось, что во время моего визита к Плятту пришел в квартиру некий инструктор из ЦК. Он просил Ростислава Яновича подписать письмо с требованием, чтобы Солженицын выехал из СССР. И я думал: «Как же Плятт сейчас поступит? Ведь если откажет, его пригласят куда следует, начнется политический скандал». Но Плятт и бровью не повел, а сказал этому чекисту: «Пожалуйста, привезите мне «Архипелаг ГУЛАГ», «Раковый корпус», «Один день Ивана Денисовича». Я почитаю и, если они действительно окажутся мерзкими, – тогда подпишу». Инструктор исчез и больше не появлялся.
Пожалуй, в Театре Моссовета не было человека, который не любил бы Плятта. Но особенная дружба связывала его с Верой Марецкой.
– Я вспоминаю, например, день, когда хоронили Любовь Петровну Орлову, – говорит Евгений Стеблов. – Мы стоим в почетном карауле у гроба. Я, Плятт, Ия Саввина. А Вера Петровна Марецкая сидела там у гроба, где обычно родственники сидят и где сидел Григорий Александров в совершенно ужасном состоянии. Он ничего не видел. Потом, уже на поминках, Ростислав Янович произнес какую-то речь. Марецкая подошла к нему и очень тихо спросила: «Славик, ну ты уже решил, что будешь обо мне на похоронах говорить?» Он говорит: «Верочка, ну что ты такое говоришь?!» Она продолжает: «Нет, ну ты приди ко мне, и мы с тобой вместе порепетируем, а то будешь какую-нибудь ерунду нести». Плятт испытывал к Марецкой некое рыцарское чувство, преклонялся перед ней. И я помню, когда Веры Петровны не стало, мы пришли в театр играть спектакль, а в антракте Плятт позвал меня в свою гримерку. Он присел на стул и спросил: «Вы смотрели вчера по телевизору «Член правительства» с Марецкой?» Я говорю: «Конечно, смотрел». Он говорит: «Правда, здорово?» И на глазах его были слезы.
По материалам
Известия, Театральные Новые известия |
|
|
|
_________________
|
|
