| Автор |
Сообщение |
vinipushik
Administrator
Зарегистрирован: 09 Ноя 2004
Сообщения: 8286
Откуда: волшебный лес
|
|
Баку Гусмана. Он там целовался с девушками.
 Свои воспоминания о Баку Юлий Гусман начал с цитаты из Бродского: «Коль суждено в Империи родиться, то лучше жить в провинции, у моря». И добавил: «Я и вырос у моря, в городе, замечательно придуманном для жизни, радости, работы…»
Запах жидкого асфальта и песка
Рабочий район Баку в моем детстве назывался «черным городом» из-за нефти, керосина и бензина – эти запахи, совершенно адские, шибали в нос сразу, стоило только пересечь линию, за которой и начинался рабочий район. Но отцы-основатели использовали розу ветров, так построили город, что запахи не переходили эту линию. В некоторых источниках Баку и переводится с арабского как «город ветров». Они дуют здесь 360 дней в году. 5–6 летних дней без ветра и волн, когда можно было поплавать, были для нас настоящей радостью.
До сих пор помню многие запахи детства. Иногда мне даже кажется, что в прошлой жизни я был собакой. Помню запах песка в поселке Мардакяны – он пропитан цветущими фисташковыми деревьями. Помню запах жидкого асфальта, им заливали крыши одно- и двухэтажных домов старой постройки. Его варили на улице в огромных ржавых котлах – асфальт пузырился и чадил, и этот запах заполнял все вокруг.
Я вырос на улице, которая сегодня носит имя Аллиовсата Гулиева. До революции она называлась Азиатской, после была переименована в имени Петра Монтина, большевика, убитого на этой улице. В моем районе не было домов выше трех этажей – старых, покосившихся... Наш был построен в 1899 году, родители папы вселились туда в начале 1904 года. Во внутренний двор выходила стеклянная часть дома, где находилась кухня. Ванных там не было никогда. Большую часть жизни я прожил и без туалета в доме. По южным законам, раньше сильно соблюдаемым, это «нечистое дело» выносилось из дома. Потому все «условия» были на площадке – открытой части галереи: деревянный скворечник с легкой дверью, обдуваемый всеми ветрами и омываемый дождями. В Баку зимой минус 5–7 градусов, промозглый морской ветер… (Смеется.)
Двор почти не изменился и сегодня, разве что новые владельцы его помыли-почистили. В квартиру я не заходил… Мне кажется, воспоминания не носят вещественный характер – гораздо важнее те, что в душе, сердце, голове.
Эпоха первых сигарет и финских костюмов
… Себя я помню рано, но это несвязные воспоминания. Помню, как совсем маленьким сидел в столовой, нашей главной комнате, под большим столом – по субботам он раздвигался, и за ним могли поместиться человек 20. И вдруг и стол, и шкаф поехали по полу – и я с ними. Это было землетрясение. Я не очень испугался, скорее обалдел. Есть фотография, где я с папой, только что вернувшимся после Победы домой, на параде. Мне два года, но я помню молчащую площадь, развевающиеся знамена. Помню, как меня первый раз катали на мотоцикле и как я плавал на надутой шине. Иногда жалею, что не могу проецировать кино прямо из головы – получился бы замечательный документальный фильм.
Я учился в прославленной бакинской школе №160, куда приходилось идти пешком через весь центр. Дорога занимала полчаса. Ничего, кроме радости прогуляться, в этом не было – по пути я встречался с Виталиком Соскиным, моим другом, мы дожидались остальных пацанов и вместе шли в школу.
Первый пиджак появился у меня в 18 лет, костюм – в 21. Только когда я стал студентом Азербайджанского мединститута имени Нариманова, началась эпоха первых сигарет, дезодорантов и финских костюмов, которые доставались по великому блату.
Мы жили от зарплаты до зарплаты. У нас не было ни машины, ни дачи, но зато я был капитаном команды КВН – самой успешной в 60–70-х годах. Я вырос в замечательной семье, в кругу интеллигентных людей. Папа был лучший врач-терапевт Закавказья, мама – специалист по английскому языку. Войну они прошли от начала и до конца: мама – военным переводчиком, папа – в медслужбе морфлота. Он ушел на фронт младшим лейтенантом, а вернулся капитаном 2 ранга. Они воспитали тысячи врачей и учителей английского. На стене дома, где мы жили, в честь мамы и папы теперь установлена огромная роскошная мемориальная доска с позолотой…
Всему хорошему я обязан родителям. А все плохое – оттого, что их не слушал. Так и хочется сказать всем, кому от 5 до 35: «Ребята, слушайте маму и папу, бабушку и дедушку! Пейте на ночь кефир, делайте зарядку, не пейте водку, чистите зубы, не ковыряйте в ухе палкой…» Все эти банальные истины, тосты: «Выпьем за детей! За папу! За маму!», которые в юности казались мне пошлыми и неоригинальными, – они оказались единственно правильными.
Великолепная семерка
Мы сидели в институте, ели из банки бычки в томате с черным хлебом и резались в карты. Что мы вытворяли!.. Наша двадцатая группа мединститута была самой хулиганской на всем побережье Черного и Каспийского морей. Мы собирали хлопок, как в России студенты картошку. Если первый год еще пытаешься работать, то на второй – только пьянствуешь. Мы играли в покер и ходили, как ковбои, – тогда были первые польские джинсы зеленого цвета, в сапогах кирзовых, в шляпах, с ножами складными, которые висели на поясе… Изображали из себя великолепную семерку – тогда этот фильм был очень популярен, а нас, приятелей, как раз было семеро. И однажды осенью решили всемером отправиться на попутных машинах по Азербайджану по всем клубам, танцплощадкам, где поодиночке ходить нельзя, потому что побьют. В этих сапогах, шляпах, с ножами, в кармане какая-то мелочь, на нее мы покупали хлеб. Еду воровали на базарах. Останавливали попутку, запрыгивали в нее – семь вооруженных ножами рыл, которые на самом деле были интеллигентными мальчиками из хороших семей. В общем, проехали все. Нас не только нигде не побили, даже конфликта не было – все в ужасе расступались, когда такая экзотическая группа клоунов, иначе не назовешь, вваливалась куда-нибудь (смеется). Был страшный дождь, когда мы возвращались домой. Еле поймали машину, на которой был уложен камыш. Длиннющий, он перекрывал кабину, а сзади еще и хвост свешивался. Едва разместились. И вдруг я понимаю, что скатываюсь. А упасть с машины на скорости 50–60 км/час – это конец. Говорю: «Ребята, я еду». И тогда встал Леня Карапетян, взял меня на руки… Меня! Я тогда был не такой толстый, но тоже нелегкий – и бросил меня вперед, а сам упал на камыши. Кое-как зацепились за кабину, так и въехали в Баку.
Есть такая нация – бакинцы
В 1989 году в Далласе я ставил спектакль для детского театра. Я жил в часе езды от театра, мне выделили машину. По дороге в Даунтаун, это центр Далласа, читал названия улиц, которые пересекал – Макинтош, Кинг, Маклейн… И ловил себя на мысли, что не знаю, в честь кого или чего они названы. В Баку я знаю каждую улицу, каждый угол: здесь я целовался первый раз, здесь учился, здесь жила моя первая девушка, здесь – вторая, здесь была танцплощадка, а здесь – бульвар, где мы гуляли с друзьями.
Может, наш город и был бедным, но эта бедность была пристойная. У нас было море, а значит – солнце, пляж, базар, на котором фрукты и овощи стоили копейки. Не то что несчастный город в Сибири, где купить нечего и в котором иногда плакать хочется. Наверное, потому у нас не так пили. Город был очень интернациональным. Сегодня многим непонятно, когда слышат, что есть такая нация – бакинцы. Но это не ностальгическое хрюканье. Это правда. Я видел общества бакинцев в Израиле, Америке, где вместе и русский, и армянин, и азербайджанец, и еврей, и лезгин, и украинец… В нашем городе не было понятия национальности, может, потому я и вырос свободным человеком, интернационалистом...
Я живу в Москве, люблю этот город – теперь это моя вторая родина, но я никогда не забываю Баку. И не только потому, что на Бакинском кладбище остались родители, там прошла молодость… Это город, достойный уважения, поклонения и памяти.
Собеседник |
|
|
|
|
|
| |
  |
|
|
|
|
|
|
Полное время GMT
|